Холод [litres] - Элизабет Бир

тошнота и всплывший из глубин памяти шок от боли, который заставил обрубки ее крыльев надавить на шрамы, точно принадлежали ей, Персеваль, и она уцепилась за них, словно за спасательный круг.

– Это ты.

Персеваль видела ангела боковым зрением – темный силуэт в темной одежде; его серебристые волосы резко выделялись на фоне затемненного мостика. Казалось, он стал выше и изящнее, а его глаза были такими же черными, как и Враг. Он протянул к ней длинные согнутые пальцы, но положил их не на плечо Персеваль, а на переборку рядом с ней. Персеваль прикусила губу, но не отошла.

– Это я, – ответил ангел извиняющимся тоном, словно он бы все изменил, будь у него такая возможность. – Отчасти. Отчасти это Ариан и Аласдер, и Конны, которые были до них, – Джеральд, Феликс, Сара, Эммануэль.

И все те из Дома Власти, кого Ариан убила и съела и которую, в свою очередь, съела Персеваль. Хотя она не сомневалась в том, что Ариан нужно было ликвидировать, Персеваль тем не менее не была вне себя от радости от того, что ее кровожадная сводная сестра постоянно что-то ей шепчет.

– Вы – мой Капитан. Мои мысли принадлежат вам, и вы можете использовать их так, как сочтете нужным.

Его мысли…. Это слово, несомненно, было слишком примитивным описанием многоуровневого потока данных, который тек на периферии сознания Персеваль: функции мира, воспоминания, эхо слов, произнесенных уже умолкшими голосами… все это заставляло ее содрогаться. В нем было слишком много всего – того, что она любила и потеряла или боялась. Персеваль сжала кулаки под складками платья-наноколонии; на ее шее платье крепилось с помощью лямки, и поэтому ничто не мешало обрубкам крыльев Персеваль двигаться в горьком воздухе. Она знала, что на мостике холодно, но холода не чувствовала.

– Капитан, – сказал ангел с таким отчаянием, что Персеваль повернулась и посмотрела ему в глаза. – Просто сообщите мне свое желание, и я его исполню. Просто дайте мне имя, и я отзовусь, как только оно всплывет в ваших мыслях.

Прах никогда бы не стал говорить с таким отчаянием. И Самаэль тоже. Ангелы не умоляют.

Риан умоляла бы.

Персеваль прикусила эту мысль и почувствовала вкус машинного масла и серы. Под давлением треснул зуб. Не важно. Он восстановится.

– Я не вправе давать тебе имя, – сказала она.

– Право есть только у тебя, – настаивал ангел. – Капитан, имя мне необходимо. Я должен стать тем, кем вы пожелаете.

Желала она, чтобы ее жизнь стала такой, как раньше, чтобы ее сестра Риан вернулась, чтобы ее душа снова обрела спокойствие. Она желала быть странствующим рыцарем, а не королевой в башне. Она желала, чтобы ангел умолк, а мир стал таким, как прежде, – знакомым, стабильным и безопасным, вращающимся по известной орбите. Она мечтала о доме своей матери, в котором всегда царило оживление, и о тихой силе своего отца.

Принимая на себя роль Капитана, она думала, что Риан – источник комфорта и силы – будет рядом с ней. Она не понимала, что будет и одинока, и осаждена множеством голосов одновременно.

Она мечтала о чем угодно, но только не об ответственности, которая легла на ее плечи, и не о тяжелом взгляде ангела. Его потребность в ней грызла края ее души, и его голод Персеваль ощущала, словно свой собственный. Этот голод выскребал, разъедал те места в ее душе, где обитали ее собственные утраты. Она желала, чтобы он тоже исчез.

Окончательный анализ показал, что все это недостижимо. Но хотя она сама понимала, что это глупые детские мечты, и собиралась действовать так, словно ей нужно только то, что у нее есть, эти желания никуда не девались.

Получить то, что ей нужно, она не могла. А поделиться этими сведениями с ангелом – значит повредить ему; хотя если он знает ее так же хорошо, как она – его, то скрыть что-то от него она тоже не в силах. Это не важно. Персеваль – Капитан, и у нее есть работа.

Она заставит себя работать, и рано или поздно ей станет легче – или, по крайней мере, не так горько. Так устроен мир.

Персеваль вздернула голову.

– Тебе нужно имя, – сказала она.

– Риан обещала дать мне его.

Ангел помедлил, прежде чем произнести это имя, – так, как это сделала бы сама Персеваль. Казалось, оно причиняет ему слишком сильную боль, но при этом вызывает яркие воспоминания, которые позволяют выговорить его быстро.

Заглянув в сложное, похожее на сеть сознание ангела, Персеваль увидела, что его слова – лишь упрощение. Потому что ангел и сам Риан. А Риан обещала дать имя новой, только что выкованной броне – личности, у которой еще не было очертаний.

И сейчас она здесь, невинная и яркая, словно серебряная нить на гобелене. Длинная нота в симфонии. В том, что ангел существует, он виноват не больше, чем Персеваль. Персеваль может дать то, что ему нужно, тем самым проявив к нему сострадание. Миру так не хватает сострадания…

Персеваль вспомнила, какие имена бывают у ангелов, и ни одно из них ей не понравилось.

– Как ты хочешь, чтобы тебя звали?

Ангел покачал головой.

– С таким вариантом я согласиться не могу.

Персеваль почувствовала, что в его словах скрыта истина – и недосказанность. Она пососала ранку, снова залечивая зуб.

– Нова[2], – сказала она.

Ангел склонил голову.

– Таково мое имя.

♦ ♦ ♦

Ты лежишь в кандалах, в этой жуткой тьме, в хвосте этой блестящей конструкции, которую паразиты называют «мир». Твои безупречные бока проткнули шипами. Паразиты проникли в твои нервные кластеры, заразили тебя машинными вирусами. Ты висишь здесь, в темноте; тебя лишили зрения, слуха, всех остальных чувств. За то время, что ты находишься здесь – в полном сознании, – теленок давно превратился бы в быка.

Ты не спишь – по крайней мере, с точки зрения паразитов, – хотя части твоей нервной системы по очереди отдыхают, погружаясь в прохладные сны. Ты не спишь. Ты думаешь, строишь планы, фантазируешь. Ты вспоминаешь тот день, когда они схватили тебя, когда они убили и съели твоего партнера. Ты представляешь себе, как отомстишь. Ты видишь эту месть во сне.

Ты воплощаешь этот сон в реальности, придаешь форму будущему миру, делаешь ее более прочной, раздвигаешь ее границы. Ты придаешь форму будущему, словно скользя к горизонту событий.

По мере того как ты представляешь себе будущее, оно становится реальностью.

Тебя, который не должен останавливаться, заставили быть неподвижным.

Тебя, который не должен быть один, заставили пребывать в одиночестве.

У